Неточные совпадения
Как везде, Самгин вел себя в этой компании солидно, сдержанно,
человеком, который, доброжелательно наблюдая, строго взвешивает все, что видит, слышит и, не смущаясь, не отвлекаясь противоречиями мнений, углубленно занят
оценкой фактов. Тагильский так и сказал о нем Берендееву...
— Может быть, некоторые потому и… нечистоплотно ведут себя, что торопятся отлюбить, хотят скорее изжить в себе женское — по их
оценке животное — и остаться
человеком, освобожденным от насилий инстинкта…
— Вульгарная речь безграмотного епископа не может оскорбить нас, не должна волновать. Лев Толстой — явление глубочайшего этико-социального смысла, явление, все еще не получившее правильной, объективной
оценки, приемлемой для большинства мыслящих
людей.
—
Оценки всех явлений жизни исходят от интеллигенции, и высокая
оценка ее собственной роли, ее общественных заслуг принадлежит ей же. Но мы, интеллигенты, знаем, что
человек стесняется плохо говорить о самом себе.
— Правильная
оценка. Прекрасная идея. Моя идея. И поэтому: русская интеллигенция должна понять себя как некое единое целое. Именно. Как, примерно, орден иоаннитов, иезуитов, да! Интеллигенция, вся, должна стать единой партией, а не дробиться! Это внушается нам всем ходом современности. Это должно бы внушать нам и чувство самосохранения. У нас нет друзей, мы — чужестранцы. Да. Бюрократы и капиталисты порабощают нас. Для народа мы — чудаки, чужие
люди.
Доктринерский абсолютизм в
оценке жизни всегда безжизнен, насильствен, всегда есть фарисейское превозношение субботы над
человеком.
Коммунистические черты нового
человека, порожденные не столько свободой, сколько фатумом, вызывают скорее отрицательную
оценку.
Но в отношении к жизни русской интеллигенции, да и вообще русских
людей есть как бы преобладание женственного, господства чувства женственного сострадания, женственных «частных»
оценок, женственного отвращения к истории, к жестокости и суровости всего исторического, к холоду и огню восходящего ввысь духа.
Во избежание недоразумений, которыми пользуются для дурных целей, нужно сказать, что помещение совести и органа
оценки в духовную глубину
человека менее всего означает то, что любят называть «индивидуализмом».
Ложь коллективизма заключается в том, что он переносит нравственный экзистенциальный центр, совесть
человека и его способность к суждениям и
оценкам из глубины человеческой личности в quasiреальность, стоящую над
человеком.
Одни
люди в большинстве случаев пользуются своими мыслями, как умственной игрой, обращаются с своим разумом, как с маховым колесом, с которого снят передаточный ремень, а в поступках своих подчиняются чужим мыслям — обычаю, преданию, закону; другие же, считая свои мысли главными двигателями всей своей деятельности, почти всегда прислушиваются к требованиям своего разума и подчиняются ему, только изредка, и то после критической
оценки, следуя тому, что решено другими.
Конечно, для философии религия должна казаться ниже ее, как не-философия, но эта, так сказать, профессиональная
оценка ничего не изменяет в иерархическом положении религии, которая имеет дело со всем
человеком, а не с одной только его стороной, и есть жизненное отношение к божественному миру, а не одно только мышление о нем.
«У Канта в его третьей «Критике», — писал А. В. Гулыга, — в первую очередь речь идет о способности (или даже точнее о силе)
оценки, приговора, который прямо или косвенно
человек выносит окружающей действительности и самому себе» (Философия Канта и современность. М., 1974. С. 268–269).].
На Страшном суде
человек, поставленный лицом к лицу с Христом и в Нем познавший истинный закон своей жизни, сам сделает в свете этого сознания
оценку своей свободе в соответствии тому «подобию», которое создано творчеством его жизни, и сам различит в нем призрачное, субъективное, «психологическое» от подлинного, реального, онтологического.
По основным своим эмоциям и
оценкам — я скорее «левый», революционный
человек, хотя и в особом, духовном смысле.
Моя европейская и даже мировая известность, то, что многим представляется славой и так их пленяет,
оценка и почитание
людей, не только не увеличила во мне самомнения, но, скорее, наоборот, увеличила самокритику и недовольство собой.
Это не значит, конечно, что я совершенно равнодушен к
оценке своей мысли, но я не глубоко задет моей известностью и даже никогда не мог себя почувствовать
человеком с очень известным и оцененным именем.
Умеренно «правые» течения (с крайними «правыми» течениями я совсем не соприкасался), то, что можно было бы назвать эмигрантским центром, особенно в молодежи, сначала, очевидно, предполагали, что я по своим эмоциям и
оценкам их
человек, в то время как я никогда им не был.
Но он выходит за пределы славянофилов, и в нем есть совершенно революционные элементы — активность
человека, коллективизм, определяющее значение труда, хозяйственность, высокая
оценка позитивной науки и техники.
Русские моральные
оценки определяются по отношению к
человеку, а не к отвлеченным началам собственности, государства, не к отвлеченному добру.
Вообще же, насколько я мог в несколько бесед (за ноябрь и декабрь того сезона) ознакомиться с литературными вкусами и
оценками А. И., он ценил и талант и творчество как
человек пушкинской эпохи, разделял и слабость
людей его эпохи к Гоголю, забывая о его"Переписке", и я хорошо помню спор, вышедший у меня на одной из сред не с ним, а с Е.И.Рагозиным по поводу какой-то пьесы, которую тогда давали на одном из жанровых театров Парижа.
Щапов сохранял тон и внешность
человека, прикосновенного к духовному сословию; дух тогдашних политических и общественных протестов захватил его всецело. В его лице по тому времени явился один из самых первых просвещенных врагов бесправия и гнета. Если он увлекался в своих
оценках значения раскола и некоторых черт древнеземского уклада, то самые эти увлечения были симпатичны и в то время совсем не банальны.
Тогда же, в Париже, впервые встретил я у Вырубова (он у него и гостил) Е.В. де Роберти, еще очень молодого и франтоватого, любившего и тогда"французить", убежденного позитивиста, очень решительного в своих
оценках и философских идей, и политических учений, и книг, и
людей.
Тогда он смотрел еще очень моложаво, постарше меня, но все-таки он
человек скорее нашего поколения. Наружности он был скромной, вроде англиканского пастора, говорил тихо, сдержанно, без всякого краснобайства, но с тонкими замечаниями и
оценками. Он в то время принадлежал исключительно литературе и журнализму и уже позднее выступил на политическую арену, депутатом, и дошел до звания министра по ирландским делам в министерстве Гладстона.
Но все-таки от
человека получилось сразу нечто очень живое, искреннее и смелое, хотя он как мыслитель, на нашу тогдашнюю
оценку, и не стоял уже на высоте строго научного мироразумения и теории познания.
В первой половине этого"опыта
оценки"я привожу все то, что у меня осталось в памяти о
человеке, о моих встречах, беседах и наблюдениях над его жизнью и обстановкой в Москве в начале 80-х годов, когда я только и видался с Толстым.
Правда, тогда уже не у одного меня складывалась
оценка Толстого (после"Войны и мира") как великого объективного изобразителя жизни. Хотя он-то и был всегда «эгоцентрист», но мы еще этого тогда недостаточно схватывали, а видели то, что он даже и в воспроизведении
людей несимпатичного ему типа (Наполеона, Сперанского) оставался по приемам прежде всего художником и сердцеведом.
Но, возбуждаясь вином, он делался излиятельнее, и тогда сквозь остроумные
оценки событий и
людей и красочные воспоминания проскальзывали и личные ноты горечи, и ядовитые стрелы летели в тех, кого он всего больше презирал и ненавидел на родине.
К тому же женщины небольшие мастерицы в
оценке мужских умов, если
человек им нравится, и парадоксы с удовольствием принимают за строгие выводы, если те согласны с их собственными желаниями.
Прямолинейный абсолютизм в нравственных
оценках и действиях ложен уже потому, что он забывает о существовании мировой среды, в которой находится
человек, он хотел бы действовать так, как будто существует только нравственный закон и норма, но не существует мира.
Человек свободный, не определяющийся в своих
оценках наслоениями социальной среды, поставлен перед внутренним столкновением ценностей и перед неизбежностью совершить свободный и творческий выбор.
Этика объемлет все, что связано с свободой
человека, т. е. из свободы производимым различением и
оценкой.
В фанатике почти совершенно исчезает свобода совести, способность к чистым и первородным нравственным
оценкам, хотя фанатик бывает
человеком чистым, идейным, верующим, бескорыстным, часто совершенно аскетическим.
Если
человек стремится к свободе путем насилия, к любви путем ненависти, к братству путем раздора, к истине путем лжи, то возвышенная цель этого
человека не может смягчить нравственно неблагоприятной его
оценки.
Генезис духа, генезис сознания, различение и
оценка вызывает страх, ужас, страх безотчетный и беспричинный, страх перед тайной божественной жизни, от которой
человек отпал.
Социология вращается вокруг человеческих мнений и
оценок, но ничего не знает о той первореальности, вокруг которой
люди оценивают, выражают мнения и суждения.
И это, быть может, самый трудный этический вопрос: как бороться за чистоту и свободу своей совести, свободное стояние перед Богом в своих восприятиях и суждениях, в
оценках и действиях с давящим общественным мнением установленных группировок, к которым
человек принадлежит?
И нравственная жизнь
человека и ныне еще раздирается между нравственными понятиями и
оценками, образовавшимися, когда господствовал род и был субъектом нравственной жизни, и нравственными понятиями и
оценками, образовавшимися, когда поднялась личность и стала субъектом нравственной жизни.
Социология, которая отрицает, что
человек есть духовное существо и что из духовного мира он черпает свои
оценки, есть не наука, а ложная философия, даже ложная религия.
Человек, совершающий нравственные
оценки или акты под влиянием страха временных или вечных мук, совсем не совершает чисто нравственных
оценок и актов.
Нравственное различение, нравственная
оценка и нравственный акт, которые совершаются лишь под влиянием страха и в аффекте страха, не могут иметь нравственного значения и быть выражением духовности
человека.
Этика эвдемонистическая, будь этот эвдемонизм земной или небесный, в конце концов, есть этика страха, ибо
человек боится за свое счастье и счастье других, ибо счастье со всех сторон подвергается опасностям и оно покупается оппортунизмом в
оценках и действиях.
Человек может производить
оценки, может видеть истину, добро, красоту лишь как существо, возвышающееся над потоком природно-исторической и душевной жизни.
Я и сейчас после долгого пути узнаю в себе эти первоначальные
оценки исторической и социальной действительности, эту свободу от навязанных социальных традиций, от моральных предрассудков благомыслящих
людей, это отвращение к насилию, «правому» и «левому».
Социальные влияния и внушения искажают религиозные верования, нравственные
оценки, самое познание
человека.
Высокая
оценка активности
человека в деле воскрешения доводит Федорова до жутких слов о том, что нужно начать применять действие теллуро-солярной и психо-физиологической силы «на трупы в видах исследования и даже, быть может, оживления, и не будет ли это первым шагом по пути воскрешения» (с. 289).
Кровно заинтересоваться его нуждою тоже не имеет повода, потому что эта нужда есть результат бесчисленного множества местных и исторических условий, в
оценке которых принимают участие не только ум и чувство, но и интимные инстинкты, связывающие
человека с его родиной.
Вся штука в том, Захар Иваныч, что
человек слаб, и так как эта слабость непроизвольная, то мы не имеем права не принимать ее в расчет при
оценке человеческих действий.
Может быть, зимой, когда сосчитаны барыши, эти последние и сознают себя добрыми буржуа, но летом они, наравне с самым последним кельнером, продают душу наезжему
человеку и не имеют иного критериума для
оценки вещей и
людей, кроме того, сколько то или другое событие, тот или другой"гость"бросят им лишних пфеннигов в карман.
Поэтому примириться с этим явлением необходимо, и вся претензия современного
человека должна заключаться единственно в том, чтобы
оценка подлежащих элементов производилась спокойно и не чересчур расторопно.